А мне
  • Гениальные цитаты из фильма "Тот самый Мюнхгаузен"

    Каждый год в Музее барона Мюнхгаузена (Латвия) отмечается наступление 32 мая, упомянутого в фильме «Тот самый Мюнхгаузен». Барон Мюнхгаузен, подписывая документы о разводе, датирует их 32 мая — по его расчётам, в календарь за истекшие тысячелетия вкралась ошибка, связанная с более точно вычисленным им периодом обращения Земли вокруг своей оси, и в этом году должен быть ещё один дополнительный день. Но идеи барона никого не интересуют, все воспринимают его поступок как очередной вызов общественному порядку.

    Фильм режиссера Марка Захарова с неподражаемым Олегом Янковским в главной роли сразу завоевал сердца зрителей и после выхода на экраны в 1979 году был разобран на цитаты. Это настоящий шедевр, который хочется пересматривать снова и снова — и каждый раз находить новые смыслы.

    — Правда — это то, что в данный момент считается правдой…

    — Вот вы говорите — охота…
    — Я говорю?
    — Ну хорошо, не говорите, думаете.

    — Вы утверждаете, что человек может поднять себя за волосы?
    — Обязательно! Мыслящий человек просто обязан время от времени это делать.

    — Господин барон вас давно ожидает. Он с утра в кабинете работает, заперся и спрашивает: «Томас, — говорит, — не приехал ещё господин пастор?» Я говорю: «Нет ещё». Он говорит: «Ну и слава Богу». Очень вас ждёт.

    — Господин барон пошел в лес на охоту и там встретился с этим медведем. Медведь бросился на него, а поскольку господин барон был без ружья…
    — Почему без ружья?
    — Я же говорю: он шел на охоту…
    — И когда медведь бросился на него, господин барон схватил его за передние лапы и держал до тех пор, пока тот не умер.
    — А от чего же он умер-то?
    — От голода. Медведь, как известно, питается тем, что сосёт свою лапу, а поскольку господин барон лишил его этой возможности…
    — И ты что же, во всё это веришь?
    — Конечно. Вы же сами видели, какой он худой.
    — Кто?
    — Медведь.
    — Какой медведь?
    — Которого вы видели.

    — Фрау Марта, я не расслышал: который час?
    — Часы пробили 3, барон — 2, стало быть, всего 5.

    Ты меня заждалась, дорогая? Извини, меня задержал Ньютон.

    Будем бить через дымоход.

    — Попал. Утка! С яблоками. Она, кажется, хорошо прожарилась.
    — Она, кажется, и соусом по дороге облилась.
    — Да? Как это мило с её стороны!

    — Она сбежала от меня два года назад.
    — По правде говоря, барон, я бы на её месте сделал то же самое.
    — Вот поэтому я и женюсь не на вас, а на Марте.
    — К сожалению, при живой жене вы не можете жениться вторично.
    — При живой? Вы предлагаете её убить?
    — Да упаси вас Бог, барон!

    — Но вы же разрешаете разводиться королям.
    — Ну, королям в особых случаях, в виде исключения, когда это нужно, скажем, для продолжения рода.
    — Для продолжения рода нужно совсем другое.
    — Церковь должна благословлять любовь!
    — Законную!
    — Всякая любовь законна, если это — любовь!
    — Это только по-вашему!
    — Что же вы посоветуете?
    — Нечего тут советовать: живите как жили. Только по гражданским и церковным законам вашей женой по-прежнему будет считаться та жена, которая вам уже не жена!

    — Мне сказали — умный человек.
    — Ну мало ли что про человека болтают!

    — Ну не меняться же мне из-за каждого идиота!
    — Стань таким, как все, Карл! Я умоляю!
    — Как все? Что ж ты говоришь? Как все… Не летать на ядрах, не охотиться на мамонтов, с Шекспиром не переписываться…

    — Что орёшь ночью?
    — А разве ночь?
    — Ночь.
    — И давно?
    — С вечера.

    — Я хотел сказать, утка готова.
    — Отпусти её. Пусть летает.

    — Ты что, хочешь повесить в доме эту мазню?
    — Чем она тебе мешает?
    — Она меня бесит! Изрубить её на куски!
    — Не сметь! Он утверждает, что это работа Рембра́ндта.
    — Кого?
    — Ре́мбрандта.
    — Вранье.
    — Конечно вранье, но аукционеры предлагают за нее двадцать тысяч.
    — Двадцать? Так продайте.
    — Продать — значит признать, что это правда.

    — Вызовите отца на дуэль.
    — Никогда!
    — Но почему?
    — Во-первых, он меня убьёт, а во-вторых…
    — И первого достаточно.

    — Мне уже 19 лет, а я всего лишь корнет! И никакой перспективы! Меня даже на манЕвры не допустили!
    — Манё-ёвры!
    — На манё-ёвры не допустили! Полковник сказал, что он вообще отказывается принимать донесения от барона Мюнхгаузена.

    — Баронесса, как вам идёт этот костюм амазонки! Рамкопф, вы, как всегда, очаровательны! Как дела, корнет? Вижу, что хорошо!
    — Судя по обилию комплиментов, вы опять с плохой новостью.

    — Человек разрушил семью, выгнал из дома жену с ребёнком!
    — Каким ребёнком! Я — офицер!
    — Выгнал жену с офицером!

    Имеешь любовницу — на здоровье! Сейчас все имеют любовниц. Но нельзя

    Кто ваш Небесный покровитель? Узнать

    же допускать, чтоб на них женились. Это аморально!

    — Но это факт?
    — Нет, это не факт.
    — Это не факт?!
    — Нет, это не факт. Это гораздо больше, чем факт. Так оно и было на самом деле.

    Будучи в некотором нервном перевозбуждении, герцог вдруг схватил и подписал несколько прошений о разводе со словами: «На волю, всех на волю!»

    — Так, доигрались. Дуэль! Господин Рамкопф, вы старый друг нашей семьи, вы очень многое делаете для нас. Сделайте ещё одно.
    — Ни, ни, ни, ни, ни!
    — Будьте моим секундантом.
    — Никогда!
    — Но почему?
    — Во-первых, он убьёт и секунданта…
    — Да.
    — Убийца!

    — Ваше высочество, может, всё дело в нашем левом крыле? Оно ненадёжно.
    — Меня и центр беспокоит…

    — Может, стоит всё-таки в данном случае поднять верх сверху и понизить низ снизу?
    — Так и сделаем! Два ряда вытачек слева, два справа. Всё решение — в талии! Как вы думаете, где мы будем делать талию? На уровне груди!
    — Гениально! Гениально, как всё истинное.
    — Именно на уровне груди. Шестьдесят шесть. Я не разрешу опускать линию талии на бёдра. Сто пятьдесят пять. В конце концов, мы — центр Европы, я не позволю всяким там испанцам диктовать нам условия. Хотите отрезной рукав — пожалуйста. Хотите плиссированную юбку с вытачками — принимаю и это. Но опускать линию талии не дам!

    — Подъём в 6 часов утра!!!
    — Ненаказуемо.
    — с 8 до 10 — подвиг.
    — как это понимать?
    — Это значит, что от 8 до 10 утра у него запланирован подвиг. Ну, что вы скажете, господин бургомистр, о человеке, который ежедневно отправляется на подвиг, точно на службу?
    — Я сам служу, сударыня. Каждый день к девяти утра я должен идти в мой магистрат. Я не скажу, что это подвиг, но вообще что-то героическое в этом есть.

    Господи, ну чем ему Англия-то не угодила?!

    Война — это не покер! Её нельзя объявлять когда вздумается! Война — это… война!

    — А грудь оставляем на месте?
    — Нет, берём с собой!

    — Где мой военный мундир?
    — Прошу, Ваше Высочество, прошу!
    — Что-о?? Мне — в этом? В однобортном? Да вы что? Не знаете, что в однобортном сейчас уже никто не воюет? Безобразие! Война у порога, а мы не готовы! Нет, мы не готовы к войне!

    — Господа офицеры, сверим часы! Сколько сейчас?
    — 15:00!
    — 15 с четвертью!
    — А точнее?
    — Плюс 22!

    — Барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен! Вас приказано арестовать. В случае сопротивления приказано применить силу.
    — Кому?
    — Что кому?
    — Кому применить силу в случае сопротивления, вам или мне?
    — Не понял…
    — Так, может, послать вестового переспросить?
    — Это невозможно.
    — Правильно. Будем оба выполнять приказ. Логично?
    — Э-э-э…
    — И это хорошо. Одну минуточку. Значит, это делается примерно так. В стороночку, господа! Вы вообще уйдите. И, конечно, танцы! Трактир всё-таки.

    Всё в порядке, Ваше Высочество. Барон Мюнхгаузен будет арестован с минуты на минуту. Просил передать, чтоб не расходились.

    — Пошёл он как-то в лес без ружья.
    — В каком смысле без ружья?
    — Ну, в смысле на медведя.
    — Не на медведя, а на мамонта. Но стрелял он именно из ружья.
    — Из ружья?
    — Да. Косточкой от вишни.
    — Черешни!
    — Стрелял он, во-первых, не черешней, а смородиной. Когда они пролетали над его домом.
    — Медведи?
    — Ну не мамонты же!
    — А почему же тогда всё это выросло у оленя?

    — Это ещё что такое?
    — Арестованный.
    — Почему под оркестр?
    — Ваше Высочество, сначала намечались торжества. Потом аресты. Потом решили совместить.
    — А где же наша гвардия? Гвардия где?
    — Очевидно, обходит с флангов.
    — Кого?
    — Всех!

    — Ваше Высочество, ну не идите против своей совести. Я знаю, вы благородный человек и в душе тоже против Англии.
    — Да, в душе против. Да, она мне не нравится. Но я сижу и помалкиваю!
    — Нет, это не герцог, это тряпка!
    — Сударыня, что вы от него хотите? Англия сдалась!

    — Почему продолжается война? Они что у вас, газет не читают?

    — Вспомнил! Он действительно стрелял в оленя! Но через дымоход!

    — Ты не забыл, что через полчаса начнётся бракоразводный процесс?
    — Он начался давно. С тех пор, как я тебя увидел.

    Развод отвратителен не только потому, что разлучает супругов, но и потому, что мужчину при этом называют свободным, а женщину — брошенной.
    — О чём это она?

    — Барона кроет.
    — И что говорит?
    — Ясно что: «подлец», говорит, «псих ненормальный, врун несчастный»…
    — И чего хочет?
    — Ясно чего: чтоб не бросал.
    — Логично.

    — Карл, почему так поздно?
    — По-моему, рано: не все глупости ещё сказаны.

    — Как же так: 20 лет всё было хорошо, и вдруг такая трагедия.
    — Извините, господин судья, 20 лет длилась трагедия, и только теперь должно быть всё хорошо. Это были трудные 20 лет, но я о них не жалею!

    Есть пары, созданные для любви, мы же были созданы для развода.

    Якобина с детства не любила меня и, нужно отдать ей должное, сумела вызвать во мне ответные чувства. В церкви на вопрос священника, хотим ли мы стать мужем и женой, мы дружно ответили: «Нет!» — и нас тут же обвенчали. После венчания мы уехали с супругой в свадебное путешествие: я в Турцию, она в Швейцарию. И три года жили там в любви и согласии.

    — Я протестую! Вы оскорбляете мою подзащитную!
    — Правдой нельзя оскорбить, уважаемый адвокат!

    Чтобы влюбиться, достаточно и минуты. Чтобы развестись, иногда приходится прожить 20 лет вместе.

    В своё время Сократ как-то мне сказал: «Женись непременно. Попадётся хорошая жена — станешь счастливым, плохая — станешь философом». Не знаю, что лучше.

    И да здравствует развод, господа! Он устраняет ложь, которую я так ненавижу!

    Уступи, Господи! Ты уже столько терпел… ну потерпи ещё немножко!

    Томас, ты доволен, что у нас появилось 32 мая?
    — Вообще-то не очень, господин барон. Первого июня мне платят жалование.

    — Вы рады новому дню?
    — Смотря на что падает. Если на воскресенье, то это обидно. А если на понедельник — ну зачем нам два понедельника?

    Господи, почему ты не женился на Жанне д’Арк? Она ведь была согласна.

    — Но я же сказал правду!
    — Да чёрт с ней, с правдой! Иногда нужно и соврать. Понимаете, соврать! Господи, такие очевидные вещи мне приходится объяснять барону Мюнхгаузену!

    — 32 мая, 33-е, ну и так далее…
    — Ну вот и славно! И не надо так трагично, дорогой мой. Смотрите на это с присущим вам юмором… С юмором!.. В конце концов, Галилей-то у нас тоже отрекался.
    — Поэтому я всегда больше любил Джордано Бруно…
    — В конце концов я всегда уважал ваш выбор: свободная линия плеча…
    — Так какое у нас сегодня июня?
    — Первое.
    — Не усложняй, барон. Втайне ты можешь верить.
    — Я не умею втайне. Я могу только открыто.
    Раз лишний день весны никому не нужен, забудем о нём. В такой день трудно жить, но легко умирать.
    Я не боялся казаться смешным. Это не каждый может себе позволить.
    — А что если не побояться и…
    — Ликвидировать! Или… приблизить?
    — Соединить!

    Из Мюнхгаузена, господа, воду лить не будем! Незачем. Он нам дорог просто как Мюнхгаузен… как Карл Фридрих Иероним… а уж пьёт его лошадь или не пьёт — это нас не волнует.
    Мне страшно вспомнить. Я мечтал о дуэли с отцом. Я хотел убить его… Мы все убили его… Убийцы!!!
    — А гвоздики почём?
    — По два талера!
    — Как это по два талера? Они ж вялые!
    — Вялые. Ха-ха-ха! Наш барон, пока был жив, тоже дёшево ценился. А завял — стал всем дорог!

    — В Германии иметь фамилию Мюллер — всё равно что не иметь никакой.
    — Всё шутите…
    — Давно бросил. Врачи запрещают.
    — С каких это пор вы стали ходить по врачам?
    — Сразу после смерти.

    — А говорят, ведь юмор — он полезный. Шутка, мол, жизнь продлевает.
    — Не всем. Тому, кто смеётся, продлевает, а тому, кто острит, укорачивает.

    — Хороший мальчик?
    — 12 килограмм.
    — Бегает?
    — Зачем? Ходит.
    — Болтает?
    — Молчит.
    — Умный мальчик, далеко пойдёт.

    Одни мои похороны дали мне денег больше, чем вся предыдущая жизнь.

    Завтра годовщина твоей смерти. Ты что, хочешь испортить нам праздник?
    — Сегодня в полночь у памятника.
    — У памятника. Кому?
    — Мне.
    — Вы же умерли!
    — Умер!

    — Четвёртый раз гоним этого кабанчика мимо Его Высочества, а Его Высочество, извините за выражение, мажет и мажет! Прикажете прогнать пятый раз?
    — Нет! Неудобно. Он его уже запомнил в лицо.
    — Кто кого?
    — Герцог кабанчика!

    Делайте что хотите, но чтоб через полчаса в лесу было сухо, светло и медведь!

    — Кстати, барон, я давно у вас хотел спросить: где вы, собственно говоря, доставали медведей?
    — Уже не помню. По-моему, в лесу.
    — Нет, это исключено. Они у нас давно не водятся.

    Итак, господа, я пригласил вас, чтоб сообщить вам пренеприятнейшее известие. Чёрт возьми, отличная фраза для начала пьесы. Надо будет кому-нибудь предложить.

    — Это не мои приключения, это не моя жизнь. Она приглажена, причёсана, напудрена и кастрирована!
    — Обыкновенная редакторская правка.
    — Дорогая Якобина, ты же меня знаешь: когда меня режут, я терплю, но когда дополняют, становится нестерпимо.

    — А вы за это время очень изменились, господин бургомистр.
    — А вы зря этого не сделали.

    Фрау Марта, у нас беда: барон воскрес! Будут неприятности!
    Ненавижу! Всё! Дуэль! Здесь же стреляться! Через платок!

    Я на службе. Если решат, что вы — Мюнхгаузен, я паду вам на грудь. Если решат, что вы — Мюллер, посажу за решётку. Вот и всё, что я могу для вас сделать.

    Господи, неужели вам обязательно нужно убить человека, чтоб понять, что он живой?!

    И мой вам совет: не торопитесь стать вдовой Мюнхгаузена. Это место пока занято.
    — Тебе грозит тюрьма.
    — Чудесное место! Здесь рядом со мной Овидий, Сервантес… Мы будем перестукиваться.

    — А ты что, и впрямь думаешь, что он долетит?
    — До Луны, конечно!
    — Её ж даже не видно.
    — Когда видно, так и дурак долетит. Барон любит, чтоб было потруднее.

    — Ну, будем исповедоваться.
    — Я это делал всю жизнь. Но мне никто не верил.
    — Прошу вас, облегчите свою душу.
    — Это случилось само собой, пастор. У меня был друг — он меня предал. У меня была любимая — она отреклась. Я улетаю налегке.
    — Ну скажи что-нибудь на прощанье!
    — Что сказать?
    — Подумай. Всегда найдётся что-то важное для такой минуты.
    — Я… я буду ждать тебя!
    — Не то!
    — Я… я очень люблю тебя!
    — Не то!
    — Я буду верна тебе!
    — Не надо!
    — Они положили сырой порох, Карл! Они хотят тебе помешать!
    — Вот.

    Дочь аптекаря — она и есть дочь аптекаря!

    Сейчас я улечу, и мы вряд ли увидимся. Но когда я вернусь, в следующий раз, вас уже не будет. Дело в том, что время на небе и на земле летит неодинаково: там — мгновения, тут — века.
    Господи, как умирать надоело!

    — Где командующий?
    — Командует!

    Присоединяйтесь, господин барон. Присоединяйтесь.
    Да поймите же, барон Мюнхгаузен славен не тем, что летал или не летал, а тем, что не врёт.

    — Когда я вернусь, пусть будет шесть часов.
    — Шесть вечера или шесть утра?
    — Шесть дня!

    Я понял, в чём ваша беда: вы слишком серьёзны. Умное лицо — это ещё не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!

    8707

    Источник: Алексей

Популярные за неделю

Вернуться на главную

Рекомендуем